Вот эта закружила, понесла в вихре воспоминаний… Одно цеплялось за другое, образуя глубокую воронку, что втягивала меня на ту сторону времени безмятежного детства, когда оно тянулось так непристойно медленно и казалось, что никогда мы не станем долгожданно взрослыми и независимыми от взрослых.
Мне отчетливо вспомнилось, как собрались мы у районного фотографа - и салоном-то не назовешь те махонькие две комнатки, где происходило настоящее волшебство, а через две недели оно закреплялось на формате А4 черно-белым глянцем. Девочки пришли вовремя - с красными галстуками и мытыми волосами. Долго прихорашивались, укладывали свои прически-косички-хвостики - ожидали мальчишек. Но те так и не явились - причину не помню: то ли на Валентину Петровну зачем-то страшно обиделись, то ли по мальчишеской своей глупости.
Валентина Петровна всего два года была нашим классным руководителем, но звездой яркой и неподражаемой. Она стала первым и единственным человеком, которому в ту пору я открылась, а после ее переезда в Донецкую область мы еще долго с ней переписывались. Письма эти хранятся у меня до сих пор где-то там, среди фотографий, что скидывает мне по Вайберу племянник Женя.
Однажды на уроке русского языка задала она тему для сочинения - «Самая грустная минута в моей жизни». Не в тетрадке, как положено, а на двух листочках: вряд ли подобные экзерсисы входили в программу, скорее всего, она пыталась пробудить в нас «доброе и вечное», достучаться до наших душ - по-подростковому временами сволочных и бессовестных.
Кто-то из мальчишек все два листочка исписал одной фразой - «самая грустная минута моей жизни... самая грустная минута моей жизни...» Валентина Петровна пожурила автора, мы посмеялись, но было видно, что она слегка обиделась. Кто-то вообще не стал париться. Я впервые коснулась запретной в нашей семье темы - смерти моей мамы.
К шестому классу я уже выросла до понимания, что пребывание каждого из нас в этой жизни - всего лишь вопрос времени. Но и такой ранний уход моей мамы- жутчайшая несправедливость. Еще я заливалась краской от стыда, когда вспоминала, как четырехлетней козявкой в день ее похорон резвилась и чему-то смеялась, а на слова взрослых, что мама больше не встанет, весело отвечала "Встанет!» и снова куда-то убегала. Я чувствовала себя виноватой до ужаса еще и потому, что добрые люди меня просветили, что мама хотела родить второго ребенка. Родить для меня, чтобы мне не было одиноко. А ей нельзя было. Вот так с ребенком под сердцем она и умерла. И эта минута казалась мне самой грустной. Только ни с кем я не могла поделиться. А тут сочинение.
Мне помнится, я написала что-то очень страстное, искреннее, каялась и плакала, и просила учительницу никому не показывать написанное и мне не отдавать - уничтожить. Что она и сделала. Я помню, была очень ей благодарна.
А еще мне вспомнился мальчик Толя. Он сидел в первом ряду, а я во втором. И однажды я поймала его взгляд. Сейчас скажу банальность и штамп, но иначе никак - два огромных глубоких синих озера смотрят на меня. Без дурацкой издевки и насмешки. Без намерения сделать гадость или после уроков грохнуть тебя портфелем. Смотрят так, что утопиться можно в этих двух океанах. Я отвожу свой взгляд в сторону, а потом опять на него. Смотрит. И такая магия в этих его глазах, и так зовут они за собой, что аж в животе становится холодно, а в сердце жарко, а лицо горит - и я уже ничего не слышу, не думаю, не замечаю никого, а вижу только эти глаза. «Эти глаза напротив». И потом - началось… Ничего у нас не было - только эта стрельба синих лазеров на уроках. Я летела в школу. Я боялась пропустить хоть бы день. Меня не останавливали ни пыльные бури, ни мороз в 20 градусов, ни заманчивая перспектива поехать с родителями смотреть зоопарк в Токмаке.
Был еще один мальчик Толя, которого Валентина Петровна пересадила ко мне для исправления. То есть мое честное пионерское поведение должно подействовать на него волшебным образом, и он из тыквы превратится в человека. Так у этой сволочи игра гормонов проявлялась иначе. Этот гад как бы незаметно, под партой, протягивал свою грязную руку, пытаясь ухватить меня за девочковую грудь. Мне было и обидно, и стыдно, и унизительно, и больно. Я его одергивала, била по рукам, учебником по голове - он не унимался, смеялся и проявлял свою похоть пуще прежнего. Насилие продолжалось дня два. Затем я пришла к Валентине Петровне и попросила пересадить меня от этого извращенца. Но даже ей не сказала причину - мне все так же было стыдно. Она сказала, что подумает и ответит завтра.
На завтра я переместилась на последнюю в третьем ряду парту к мальчику Вове; мальчик Петя, рядом во втором ряду, показал мне кулак, на что я гордо хмыкнула и отвернулась. Синий поток, что струился из глаз первого мальчика Толи, стал несколько тревожным: он, наверно, почувствовал, что скоро я ему изменю и буду ловить уже другие сияния, мчаться в другом потоке…
Комментариев нет:
Отправить комментарий